Неточные совпадения
В передней не дали даже и опомниться ему. «Ступайте! вас князь уже ждет», — сказал дежурный чиновник. Перед ним, как в тумане, мелькнула передняя с курьерами, принимавшими пакеты, потом зала, через которую он
прошел, думая только: «Вот как схватит, да без суда, без всего, прямо в Сибирь!» Сердце его забилось с такой силою, с какой не бьется даже у наиревнивейшего любовника. Наконец растворилась пред ним дверь: предстал кабинет, с портфелями, шкафами и книгами, и князь гневный, как сам
гнев.
Как велено, так сделано:
Ходила с
гневом на сердце,
А лишнего не молвила
Словечка никому.
Зимой пришел Филиппушка,
Привез платочек шелковый
Да прокатил на саночках
В Екатеринин день,
И горя словно не было!
Запела, как певала я
В родительском дому.
Мы были однолеточки,
Не трогай нас — нам весело,
Всегда у нас лады.
То правда, что и мужа-то
Такого, как Филиппушка,
Со свечкой поискать…
Не горы с места сдвинулись,
Упали на головушку,
Не Бог стрелой громовою
Во
гневе грудь пронзил,
По мне — тиха, невидима —
Прошла гроза душевная,
Покажешь ли ее?
Гнев проезжего
прошел; он согласился ждать лошадей и заказал себе ужин.
Самгин послушно подошел к звонку и,
проходя мимо Дуняши, легонько погладил ее плечо, — это снова разбудило ее
гнев...
— Я бы вам советовал, — с жаром продолжал Алеша, — некоторое время не посылать его вовсе в школу, пока он уймется… и
гнев этот в нем
пройдет…
Бабушка
ходила по кабинету, сама не своя от
гнева.
Однажды, когда я, по обыкновению, утром
проходил по аллеям сада, я увидел в одной из них отца, а рядом старого Януша из зáмка. Старик подобострастно кланялся и что-то говорил, а отец стоял с угрюмым видом, и на лбу его резко обозначалась складка нетерпеливого
гнева. Наконец он протянул руку, как бы отстраняя Януша с своей дороги, и сказал...
Поэтому они
ходят чинно, избегая всякого шума, чтобы неосторожным движением не навлечь на себя
гнева пристально следящей за ними гувернантки и не лишиться послеобеденного гулянья.
Она напомнила мне, какой перенесла
гнев от моей матери за подобные слова об тетушках, она принялась плакать и говорила, что теперь, наверное,
сошлют ее в Старое Багрово, да и с мужем, пожалуй, разлучат, если Софья Николавна узнает об ее глупых речах.
Только единственный сын Анны Павловны, Александр Федорыч, спал, как следует спать двадцатилетнему юноше, богатырским сном; а в доме все суетились и хлопотали. Люди
ходили на цыпочках и говорили шепотом, чтобы не разбудить молодого барина. Чуть кто-нибудь стукнет, громко заговорит, сейчас, как раздраженная львица, являлась Анна Павловна и наказывала неосторожного строгим выговором, обидным прозвищем, а иногда, по мере
гнева и сил своих, и толчком.
Озадаченный Карнеев замолчал и поглядел на Антона Михайловича своими добрыми глазами.
Гнев его
прошел. Его взгляд был полон сострадания.
Но перед церемониальным маршем все ободрились. Офицеры почти упрашивали солдат: «Братцы, вы уж постарайтесь
пройти молодцами перед корпусным. Не осрамите». И в этом обращении начальников с подчиненными проскальзывало теперь что-то заискивающее, неуверенное и виноватое. Как будто
гнев такой недосягаемо высокой особы, как корпусный командир, вдруг придавил общей тяжестью офицера и солдата, обезличил и уравнял их и сделал в одинаковой степени испуганными, растерянными и жалкими.
Однако
прошло дня четыре, в продолжение которых Тулузов вымещал свое нетерпение и
гнев на всем и на всех: он выпорол на конюшне повара за то, что тот напился пьян,
сослал совсем в деревню своего камердинера с предписанием употребить его на самые черные работы; камердинера этого он застал на поцелуе с одной из горничных, которая чуть ли не была в близких отношениях к самому Василию Иванычу.
Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так
прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича
гневом, он нахмурил брови, и вдруг…
Платя дань веку, вы видели в Грозном проявление божьего
гнева и сносили его терпеливо; но вы шли прямою дорогой, не бояся ни опалы, ни смерти; и жизнь ваша не
прошла даром, ибо ничто на свете не пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает, как древо; и многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего.
После завтрака Фанни Михайловна
прошла вместе с мужем в его кабинет. Она пробыла с ним с глазу на глаз около часа и вышла расстроенная, с заплаканными глазами, видимо, не смягчив его
гнев на сына.
— Смелый этот юноша! — отрывисто проговорил адмирал, любуясь катером Ашанина и обращаясь к стоявшему около капитану. — Только, того и гляди, перевернется… Рифы надо брать… Пора рифы брать. Ветер все свежеет… И чего он не берет рифов! — вдруг крикнул адмирал, словно бы ужаленный, и глаза его метали молнии, и лицо исказилось
гневом. — Он с ума
сошел, этот мальчишка! Набежит шквал, и его перевернет!
Ашанин благоразумно молчал, понимая, что говорить в эти минуты что-нибудь адмиралу было бы бесполезно. И он тоскливо думал, что теперь уж все кончено: он не останется на «Коршуне» и не вернется в Россию вместе с Василием Федоровичем. Примолк и адмирал и смотрел в упор на серьезное и печальное лицо молодого человека. И
гнев его, казалось, начинал
проходить, в глазах уже не было молний.
Весть о страшном открытии князя тотчас облетела всех рабочих, и они, пересилив страх перед могущим обрушиться на них
гневом князя, собрались толпой у дверей беседки. Когда первое впечатление рокового открытия
прошло, князь Сергей Сергеевич упавшим голосом обратился к отцу Николаю...
Кроме Юры Паратино, никто не разглядел бы лодки в этой черно-синей морской дали, которая колыхалась тяжело и еще злобно, медленно утихая от недавнего
гнева. Но
прошло пять, десять минут, и уже любой мальчишка мог удостовериться в том, что «Георгий Победоносец» идет, лавируя под парусом, к бухте. Была большая радость, соединившая сотню людей в одно тело и в одну Душу!
— Но вот-с дние бегут и текут, а
гнев отца протопопа не
проходит и до сего дня.
Бабушка была женщина самая простая и находилась в полном распоряжении у своих дочерей; если иногда она осмеливалась хитрить с Степаном Михайловичем, то единственно по их наущению, что, по неуменью, редко
проходило ей даром и что старик знал наизусть; он знал и то, что дочери готовы обмануть его при всяком удобном случае, и только от скуки или для сохранения собственного покоя, разумеется будучи в хорошем расположении духа, позволял им думать, что они надувают его; при первой же вспышке всё это высказывал им без пощады, в самых нецеремонных выражениях, а иногда и бивал, но дочери, как настоящие Евины внучки, не унывали:
проходил час
гнева, прояснялось лицо отца, и они сейчас принимались за свои хитрые планы и нередко успевали.
Новый, страшнейший припадок
гнева овладел Степаном Михайлычем, того
гнева, который не
проходил даром и оканчивался страшными, отвратительными последствиями…
Да и надо сказать, что дедушка мой был строг только в пылу
гнева;
прошел гнев,
прошла и вина.
Гнев Степана Михайловича
проходил скоро, и после него являлись и снисхождение и милость, а теперь он видел спокойную твердость и потерял всякую надежду.
Вспыхнувши
гневом, коню отвечал Ахиллес быстроногий:
«Что ты, о конь мой, пророчишь мне смерть? Не твоя то забота!
Знаю я сам хорошо, что судьбой суждено мне погибнуть
Здесь, далеко от отца и от матери. Но не
сойду я
С боя, доколе троян не насыщу кровавою бранью!»
Молвил, — и с криком вперед устремил он коней звуконогих.
Теперь, конечно, его бешенство
прошло,
гнев утих, но если вместе с тем изгладилось и всякое чувство к ней.
Аркадина(с
гневом). Ты
сошел с ума!
Вместе с этими словами кулаки Глеба опустились, и
гнев его
прошел мгновенно. Несколько минут водил он ладонью по серым кудрям своим, потом задумчиво склонил голову и наконец сказал...
Надо искать средств избавить его совершенно от гонений великого князя или укрыть на время от них, пока не
прошел гнев владыки.
— Великодушная баронесса, вы, оказывается, ангажируете шутов за доставленные услуги! — отпарировала я и
прошла мимо побледневшей от
гнева Лидии с гордо поднятой головой.
Возвратясь домой, Домна Осиповна ждала мужа, который, однако, не возвращался. С рассвирепелым видом начала она
ходить по своим богатым апартаментам, чтобы хоть чем-нибудь утишить терзающие ее страх и
гнев…
В эти две-три минуты Яков испытал, как сквозь него
прошли горячие токи обиды, злости,
прошли и оставили в нём подавляющее, почти горестное сознание, что маленькая женщина эта необходима ему так же, как любая часть его тела, и что он не может позволить оторвать её от него. От этого сознания к нему вновь возвратился
гнев, он похолодел, встал, сунув руку в карман.
Ольга Сергеевна говорит это уже с оттенком
гнева и начинает быстро
ходить взад и вперед по кругу, обрамленному густыми лицами.
— Государь и великий князь! — начал Феофил, — я, богомолец твой, со священными семи соборов и с другими людинами, молим тебя утушить
гнев, который ты возложил на отчину твою. Огонь и меч
ходят по земле нашей, не попусти гибнуть рабам твоим под зельем их.
Так и произошло:
гнев князя Василия
прошел, он поднял голову и при виде испуганного насмерть лица брата даже слегка улыбнулся.
Так вот маменька, по обычаю, и принялися в соседней от батенькиной комнате хныкать, будто удерживая себя от плача. Когда батенька это заметили, то и пришли в чувство, описанное мною. Где и
гнев девался! Они, по своему обычаю, стали
ходить на цыпочках около маменькиной опочивальни и все заглядывали в непритворенную с умыслом дверь, покашливали, чтобы обратить их внимание.
— Государь и великий князь, — начал Феофил. — Я, богомолец твой, со священными семи соборов и с другими людинами, молим тебя утушить
гнев, который ты возложил на отчину твою. Огонь и меч твой
ходят по земле нашей, не попусти гибнуть рабам твоим под зельем их.
И тихо взвился к небу, как красный стяг, багровый, дымный, косматый, угрюмый огонь, медленно свирепея и наливаясь
гневом, покрутился над крышей, заглянул, перегнувшись, на эту сторону — и дико зашумел, завыл, затрещал, раздирая балки. И много ли
прошло минут, — а уж не стало ночи, и далеко под горою появилась целая деревня, большое село с молчаливою церковью; и красным полотнищем пала дорога с тарахтящими телегами.
Однажды, весь взволнованный рассказом Альтанского о суде над Сократом и весь преисполненный
гнева и досады, я сорвался с места и схватил Альтанского за руку, как бы желая его остановить, но он спокойно обнял меня своею другою рукою и увлек вперед. Мы
ходили обнявшись — и беседа, не прекращаясь, лилась и лилась своей чередою.
В классе «маэстро» мы
проходим задачи на всевозможные ощущения: на выражение
гнева, радости, ярости, стыда, болезни, мольбы и приказания. Это ново, трудно, но интересно. Выдумываем сами небольшие сценки, изображающие наглядно то или другое движение души, и разыгрываем их перед «маэстро».
И
прошел мой
гнев, и снова стало мне печально и грустно, и опять текут у меня тихие слезы.
Он знал, что народный
гнев уже достаточно насытился кровью и что смерть
прошла мимо его головы, и не умел скрыть своей глубокой животной радости. Он заливался старческим, бесшумным длинным смехом и плакал; болтал лихорадочно, без остановки и без смысла, и делал сам себе лукавые, странные гримасы. Василь с ненавистью поглядывал на него искоса и брезгливо хмурился.
— Осокинцы молебствуют, — сказал, ни к кому не обращаясь, ямщик. — Беда ведь: жар да сухмень…
Гнев господень… Икону подняли, — что-то господь даст. Эх, вот прежде поп у них был, Василий. Насчет чего прочего не больно дохваливали, а что касающе дождя, — ну, дошлый был! Как, бывало,
пройдет по межам, даром что пьяненький, шатается, — отколь и возьмется, братец мой, туча… И отколь тебе ни возьмется туча…
Разговоры эти перебиваются приходом Гонерилы. Гонерила требует от отца, чтоб он уменьшил свою свиту: вместо ста придворных удовольствовался бы пятьюдесятью. Услыхав это предложение, Лир входит в какой-то странный, неестественный
гнев и спрашивает: знает ли кто его? «Это не Лир, — говорит он. — Разве Лир так
ходит, так говорит? Где его глаза? Сплю я или бодрствую? Кто мне скажет: кто я? Я тень Лира» и т. п.
Он вдруг длинно, с присвистом выругался отборно скверными словами. Лицо его вздрогнуло, как овсяный кисель от внезапного толчка, и по всему телу
прошла судорога
гнева; шея и лицо налились кровью, глаз дико выкатился. Василий Семенов, хозяин, завизжал тихо и странно, точно подражая вою вьюги за окном, где как будто вся земля обиженно плакала...
И он, задыхаясь и колеблясь от
гнева на ногах, пошел в свою мастерскую, но он не лег спать, — его пожирала простая физическая жажда мщения, — он
сошел опять вниз, взял из буфета две бутылки шампанского и обе их выпил, во все время беспрестанно волнуясь и то так, то иначе соображая свое положение.
Весь ученый комитет поднялся на ноги. Директор и инспектор несколько времени стояли друг против друга и ни слова не могли выговорить, до того их сердца преисполнились
гнева и удивления. Учителя, которые были поумней, незаметно усмехались.
Прошло по крайней мере четверть часа тяжелого и мрачного ожидания. Наконец, двое запыхавшихся сторожей возвратились и донесли, что Ферапонтов сначала перескочил через один забор, потом через другой, через третий и скрылся в переулке.
И так, твердый и прямой,
прошел о. Игнатий до кладбища и такой же вернулся назад. И только у дверей в комнату жены спина его согнулась немного; но это могло быть и оттого, что большинство дверей были низки для его роста. Войдя со свету, он с трудом мог рассмотреть лицо жены, а когда рассмотрел, то удивился, что оно совсем спокойно и на глазах нет слез. И не было в глазах ни
гнева, ни горя — они были немы и молчали тяжело, упорно, как и все тучное, бессильное тело, вдавившееся в перину.